Неточные совпадения
Из этого видно,
что у всех,
кто не бывал на море, были еще в
памяти старые романы Купера или рассказы Мариета
о море и моряках,
о капитанах, которые чуть не сажали на цепь пассажиров, могли жечь и вешать подчиненных,
о кораблекрушениях, землетрясениях.
Он кричал в клубе,
что войска надо больше, чтобы призвали из другого уезда по телеграфу; бегал к губернатору и уверял его,
что он тут ни при
чем; просил, чтобы не замешали его как-нибудь, по старой
памяти, в дело, и предлагал немедленно написать
о его заявлении в Петербург,
кому следует.
Так, глядя на зелень, на небо, на весь божий мир, Максим пел
о горемычной своей доле,
о золотой волюшке,
о матери сырой дуброве. Он приказывал коню нести себя в чужедальнюю сторону,
что без ветру сушит, без морозу знобит. Он поручал ветру отдать поклон матери. Он начинал с первого предмета, попадавшегося на глаза, и высказывал все,
что приходило ему на ум; но голос говорил более слов, а если бы
кто услышал эту песню, запала б она тому в душу и часто, в минуту грусти, приходила бы на
память…
Отжившему, разбитому жизнию не для
чего посещать Венецию: она будет ему горька, как
память о несбывшихся мечтах первоначальных дней; но сладка будет она тому, в
ком кипят еще силы,
кто чувствует себя благополучным; пусть он принесет свое счастие под ее очарованные небеса, и как бы оно ни было лучезарно, она еще озолотит его неувядаемым сиянием.
Я думала,
что, видя вас благополучным, менее буду несчастлива;
что, произнеся клятву любить вас одного, при помощи божией, я забуду все прошедшее;
что образ того,
кто преследовал меня наяву и во сне,
о ком я не могла и думать без преступления, изгладится навсегда из моей
памяти.
Я расстаюсь с вами, вероятно, навсегда, и оставить вам
о себе
память еще хуже той, которую я заслуживаю, было бы слишком горько. Вот для
чего я пишу к вам. Я не хочу ни оправдываться, ни обвинять
кого бы то ни было, кроме самого себя: я хочу, по мере возможности, объясниться… Происшествия последних дней были так неожиданны, так внезапны…
О, где ты, волшебный мир, Шехеразада человеческой жизни, с которым часто так неблагосклонно, грубо обходятся взрослые люди, разрушая его очарование насмешками и преждевременными речами! Ты, золотое время детского счастия,
память которого так сладко и грустно волнует душу старика! Счастлив тот,
кто имел его,
кому есть
что вспомнить! У многих проходит оно незаметно или нерадостно, и в зрелом возрасте остается только
память холодности и даже жестокости людей.
Спутались в усталой голове сон и явь, понимаю я,
что эта встреча — роковой для меня поворот. Стариковы слова
о боге, сыне духа народного, беспокоят меня, не могу помириться с ними, не знаю духа иного, кроме живущего во мне. И обыскиваю в
памяти моей всех людей,
кого знал; ошариваю их, вспоминая речи их: поговорок много, а мыслями бедно. А с другой стороны вижу тёмную каторгу жизни — неизбывный труд хлеба ради, голодные зимы, безысходную тоску пустых дней и всякое унижение человека, оплевание его души.
Память о женской красоте смутила рогожского посла, оттого и речи на соборе были нескладны. Посмотреть бы московским столпам на надежду свою, поглядеть бы на витию,
что всех умел убеждать, всех заставлял с собой соглашаться!..
Кто знает?.. Не будь в Комарове такого съезда девиц светлооких, на Керженце, пожалуй, и признали б духовную власть владыки Антония…
— Какой мерзавец! — качая головой, восклицает соболезнующий знакомый и старается запечатлеть в своей
памяти имя «учителишки Устинова», для того, во-первых, чтобы самому знать на случай какой-нибудь возможной встречи с ним,
что этот, мол, барин шпион, и потому поосторожнее, а во-вторых, чтобы и других предупредить, да и вообще не забыть бы имени при рассказах
о том,
кто и
что были причиной мученичества «нашего Ардальона Михайловича».
Но когда раздались низкие грудные звуки Марии Стюарт, он встрепенулся и до конца акта просидел не меняя позы, не отрывая от глаз бинокля. Тон артистки, лирическая горечь женщины, живущей больше
памятью о том,
кто она была,
чем надеждами, захватывал его и вливал ему в душу что-то такое, в
чем он нуждался как в горьком и освежающем лекарстве.
И вообще я не считаю желательным и ценным придерживаться всегда уклончивого или слащавого тона, говоря даже
о покойниках. Ни обвинять, ни оправдывать их нечего, но не следует и бояться высказывать то,
что осталось в вашей
памяти о человеке,
кто бы он ни был и
что бы вам впоследствии ни досталось от этого в печати.
С тех пор, когда мне случалось быть в Киеве, я никогда и ни от
кого не мог получить никаких известий
о детях отца Евфима; но
что всего страннее, и
о нем самом
память как будто совершенно исчезла, а если начнешь усиленно будить ее, то услышишь разве только что-то
о его «слабостях». В письме своем преосвященный Филарет говорит: «не дивитеся сему — банковое направление все заело. В Киеве ничем не интересуются, кроме карт и денег».
Давно ли умер И. А. Гончаров? Настолько давно,
что в нашей печати могло бы появиться немало воспоминаний
о нем. Их что-то не видно. Не потому ли,
что покойный незадолго до смерти так тревожно отнесся к возможности злоупотребить его
памятью печатанием его писем? Этот запрет тяготеет над всеми, у
кого в руках есть такие письменные документы. Недавно сделано было даже заявление одним писателем: как разрешить этот вопрос совести и следует ли буквально исполнять запрет покойного романиста?
«И
что может сделать ему этот бедняк горбун, сохранивший
о нем такую долгую
память? Разве его тайна не в более опасных руках? Молчание этого несчастного можно купить за несколько рублей. Он знал, кроме того, мою мать… Он расскажет мне
о ней… Я совсем не помню ее.
Кто она была?..»